Владимир Золотых (v_m_zolotyx) wrote,
Владимир Золотых
v_m_zolotyx

Глава 7. Продолжение 2.

Глава 7. Продолжение 1.http://v-m-zolotyx.livejournal.com/10742.html

Нехорошее молчание, повисшее в княжеской палате, развеял сам же Александр. Он захохотал, и разве что тот, кто знал его близко, услышал бы нарочитость в его смехе.
– Эк я вас разыграл! И ведь поверили!, - и он, все еще смеясь, налил себе еще вина, и рука его не дрожала. Сжавшие кулаки и привставшие было братья Бродовичи опустились на скамью и неуверенно заулыбались.
Им не хотелось признаться в том, что броситься на Алешу они просто струсили. Но ведь он убьет их прямо тут, в княжеской палате, они и крикнуть не успеют, и главное, ничего ему за это не будет – князь своего любимца простит. Может, он и правда так сболтнул, ради красного словца? С него станется...
Но червячок сомнения грыз Луку и Матвея.
Они постарались выйти так, чтоб их уход остался незамеченным, и увязая в свежем снегу, поспешили с княжьего двора по темным улицам к своему частоколу. Было поздно, и город спал, но для них в этот час уходить с пира было непривычно рано, бывало, что и с петухами возвращались, распевая песни. Но в этот раз петь что-то не хотелось, хотя выпито было достаточно. Как узнать, врал попович или нет? Мало ему, что его князь, обидев их, природных бояр, выше посадил, еще и насмешничать решил?
А вдруг все же правда? Они остановились у своих ворот. Вокруг усадьбы шел высокий частокол из заостренных бревен – не расшатаешь, сквозь все бревна через просверленную дыру была пропущена жердь, или, точней, бревно потоньше. Нет, перелезть через такой забор никто не сумел бы. А если и перелезет, то на дворе брехливый пес, да и в сторожке у ворот спит вполглаза Ивар, преданный еще их отцу и уж точно не упустивший в своей жизни ни одного татя. Но ведь терем в дальней части двора, и стеной выходит к заднему частоколу...
– Знаешь что, Лука, погоди. Не скрипи воротами. Давай все-таки обойдем вокруг.
Они тихо, крадучись, хотя и некому было увидеть их на улице в этот час, подошли туда, где над заостренными кольями вызвышалась темная стена терема, с единственным выходящим на улицу маленьким окошком, закрытым слюдой. Нет, здесь тоже пролезть нельзя.
– Помнишь, этот кобель говорил...
И Матвей наклонился и зачерпнул снега.
Они все-таки были изрядно пьяны и долго не могли попасть в окошко, но за толстыми бревнами не то что ком снега, и камень-то не услышишь.
– Ладно, что мы как дети малые снежками балуемся, все он брехал поди, идем спать! – прошептал Матвей, но в этот миг Лука уже кидал очередной снежок, и как раз попал-таки в слюдяное окошко.
Сперва было тихо, потом братья услышали скрип отворяемой рамы и шепот:
– Алеша? Погоди, я сейчас...
Через минуту два бревна, которые, казалось, незыблимо стояли, вдруг подались наружу – они были подпилены у самой земли и поворачивались на жердине. Матвей бросился, провернул бревна внутрь и должно быть сшиб ничего не подозревавшую сестру.
– Ах ты, Настасья, ах ты блядища!
Он проломился внутрь и поднял упавшую девушку за волосы, накрутив их на руку, другим кулаком ударив прямо в лицо. Ее белая рубашка светилась в темноте, и на груди появлялись пятна: из носа капала кровь, казавшаяся черной. Настасья кричала и билась, залаял пес.
Но Лука не пролез сквозь дыру в частоколе, он был младше, но пузо у него было больше, и ширины двух бревен для него было явно недостаточно. Тогда он побежал вокруг и стал стучать в ворота. Пока Ивар проснулся, пока открыл ему, Матвей уже втащил сестру в дом, продолжая охаживать куда попало, но стараясь больше не бить в лицо – в нем, нередко лупившем свою жену, сидело правило – бить бей, а соседи чтоб ничего не видели.
Но если бы Лука не подоспел, тот забил бы ее насмерть, даже и не трогая голову – Настасья, скуля, лежала на полу, свернувшись и пытаясь прикрыть руками живот, а Матвей с размаху бил ее в бок сапогом. На крики сбежалась челядь, кто-то запалил лучину, но все стояли поодаль, не смея рот открыть. Лука схватил его за локоть:
– Погоди. Она свое еще получит. Давай ее запрем и поговорим.
Настасью заставили подняться – все так же за волосы. Ее плавающий взгляд не сосредотачивался ни на чем, пока ее тащили в чулан, пока запирали дверь, она даже не плакала. Оставшись одна, она сползла по стенке, села, уткнувшись носом в колени и тихонько, едва слышно заскулила.
Все. Кончилась жизнь. Короткая и невеселая, только начало ее освещала лампадкой мать, быстро сгоревшая. Настасья прижала тыльную сторону ладони к неразбитой щеке – будто к материной руке прикоснулась. Кроме матери и вспомнить нечего, только последние месяцы, как Алеша появился – будто солнышко заглянуло в подклеть. В груди будто стало теплее сквозь боль. Если бы он только пришел...Он бы отбил, не дал бы пальцем тронуть...Жалко ли ради такого помирать? Помирать всегда жалко, а ведь придется...Может, еще передумают? Раз сразу не убили, глядишь потом казнить не станут...Мысли как запертые неслись по кругу, в голове звенело, все тело ломило, холод пробирал до костей. В чулане был очажок. Но сейчас он был холоден и пуст.
Дом затих, только скрипел где-то в щели сверчок. Вдруг в дверь заскреблись, ключ повернулся в большом замке. Настасья вскинулась, решив, что Лука и Матвей вернулись, чтобы убить ее, но на пороге стояла женщина. Это была Марья, жена Матвея, тихая и забитая. Кто бы подумал, что у нее хватит духу! Она принесла лед – прижать к носу, чистую тряпицу, кувшин с водой и вязанку хвороста. А потом так же неслышно исчезла, замок щелкнул и все стихло. Настасья снова уронила голову.
Тем временем Лука втолковывал Матвею:
– Ну убьешь ты ее, а тело куда денешь? Попу скажешь сама на нож упала? Так самоубийца – тоже семье позор, сам посуди. Да и домашние – как знать, кому сболтнут. Лучше мы ее вывезем за город, всем скажем, что в монастырь захотела. А там, в поле и убьем, и говорить никому не придется, и князь нас не прижмет. Только челядь не будем брать, ни к чему.

Рано утром, еще по темноте Алеша стоял в церкви у ранней обедни. У него болела голова после вчерашнего, выпив столько, он не мог не заснуть, но спал недолго и беспокойно, даже во сне помня, что он сделал что-то такое, чего уж не поправишь...
Вскочив, он побежал к церкви, ведь день был как раз воскресный, и Настасья должна была прийти. Но у ранней обедни ее не было. Не появилась она и у поздней.
Уже ушли и свечницы, и просвирни, а Александр все стоял молча у икон.
Поначалу он не особенно волновался. Ну, не смогла прийти утром. Придет позже. Что эти трусы Лука с Матвеем сделают? Ведь наверняка они же ничего не знают? И он же сам сказал, что это шутка была.
Но постепенно ему становилось все больше и больше не по себе, под ложечкой сосало, даже как будто мутило, но это было уже не похмелье. С удивлением, Алеша понял, что это страх – чувство, которое ему раньше было незнакомо. Нет, он, как всякая живая тварь Божья, испытывал страх смерти, если видел летящий в голову клинок, но то было проще, тот страх ускорял ток крови, заставлял быстрее двигаться и смеяться громче. Но сейчас у него не было щита, которым можно прикрыться, не было коня, чтоб повернуть на противника.
Правда, что он может сделать? Вломиться на двор к Бродовичам? Здрастье, я тут к вам в гости решил зайти, все равно мимо шел? Добром не пустят, а силой...У них довольно челяди, при том вооруженной. Нет, конечно, никто из них не сможет остановить его, но залить кровью двор, а потом спросить: «В добром ли здоровье Настасья Петровна?»
Когда он только увидел ее стоящую в церкви Святого Георгия в первое воскресенье после Покрова среди других девушек, он твердо решил: будет моей. А такого еще не бывало, чтоб он решил что-то и не достиг.
Он бы посватался, да только Бродовичи не отдали бы ни за что – они еще с лета зло смотрели, с тех пор как Всеволод его выше них посадил. Да если уж правду говорить, может, будь Алеша на их месте, он бы сам сестру не отдал. Ведь если здраво глянуть – кто он такой?
Чужой человек, попович, не выучивший службу Божию и ставший по закону изгоем, у него даже дома своего нет – он живет только княжьей милостью, а та переменчива. Куда бы он привел молодую жену? В гридницу? Где все по лавкам и на полу вповалку спят, и по утрам не продыхнуть от перегара?
Он с детства привык мерять себя другой меркой, не как всех – он был быстрее и сильнее не только сверстников, но и тех, кто старше, как ни упрям был отец, пытался учить его, но он был упрямее, сбегал...
И в дружину княжью попал, хотя никто не верил, что сможет... Он считал, что ему можно все. А будет это дорого стоить – так заплатит.
Вот и решил, что никто из его собратьев по гриднице не рискнет подойти к боярышне – так это потому что они трусят отца или братьев, или девкам боятся не понравиться, а он-то ведь всех их много лучше.
Вот и увидав Настасью, разузнал, чья она и где живет, и еще подивился, что у таких никчемных братьев такая сестра красавица, и стал ей попадаться по пути в церковь – больше она и не ходила никуда. А что – из похода пришли, времени навалом, заняться нечем, князь на охоту не ездит – все дела управляет, скопившиеся за поход. А так хоть не скучно.
Постарался понравиться. Раньше было достаточно улыбнуться девке, так та на шее висла, а здесь он долго ходил. Потом как-то изловчился и грамоту сунул – все-таки не вся батина наука даром пропала, читать–писать умел, из песен соломоновых умел прельстивое написать.
И все это ему было игрой. Пока в один день после обедни, проходя мимо него, не уронила Настасья грамотку, в которой было написано немного, только два слова: «Приходи ныне». И он пришел, подпилил два бревна и в окно снежок кинул. И думал, откроет, нет ли? Решится?
Открыла. И тогда понял Алеша, что обманулся, когда решил, что она его будет. Это он ее стал. Не сразу, конечно, а когда понял, что разговор с ней ему чуть ли не так же дорог как ласка. Что ее не видеть день или два, когда братья никак из дому не шли, – беда, хуже княжьей немилости, вот тогда и пожалел он по-настоящему, что не дадут им пожениться. Рано или поздно это все должно было закончится – ее бы выдали за кого-нибудь, и тогда надо было решаться на что-то – увезти ее, или оставить. Но пока было можно не думать ни о чем, он и не думал. Вот и вчера не думал. Он-то, дурак, в душе хвалился своей смелостью, дескать не боится смерти, хотя если без штанов застанут, отсекут и не только голову. А что Настасье может что-то грозить, ему и в голову не приходило. До сих пор.
Наконец он вышел из церкви. Но когда он свернул с Георгиевской улицы за угол, к нему подбежал мальчишка:
– Дяденька хоробр, дяденька хоробр!
Алеша обернулся, думал, станет милостыню просить, но тот сунул в ладонь свернутый в трубочку кусок бересты и тут же убежал.
В грамоте торопливо, но твердой рукой было выцарапано:

+от настасьи къ олександру покланяние а братье меня в домъ црквны вдати хотят прииди добре створя
А ниже была приписка явно другой рукой: настасью увезти и смерти предати хотять

Кто сумел передать грамоту, понять было нельзя, но сейчас Алеша истово помолился за него. И припустился бегом.
Он ждал неподалеку от двора Петровичей весь день: в грамоте ясно было сказано, что Настасью хотят увезти, если б не это, он бы уже давно вышиб ворота. В этой части города жили почти сплошь бояре, и здесь у него были друзья, вот, хоть Борята, к примеру – достаточно близкий друг, чтобы можно было завести во двор лошадей и торчать у забора, ничего не объясняя. Но все же недостаточно близкий, чтоб подговорить на Петровичей-Бродовичей, все-таки очень старая и уважаемая семья, еще их дед под стягом князя Юрия ходил...
Но день прошел, а со двора Бродовичей никто не вышел. Ночью все городские ворота закрываются, но Алеша не решился уйти, всю ночь было тихо, он стоял и думал, но что делать, решить так и не мог.
Утром, пока его отрок Тороп седлал коней, брал попоны и овса на день, сам он взглянул на свое небольшое имущество. Да, одежда у него была нарядная и дорогая, не в овчине ходил – в соболях, было у него и золото с серебром, хоть и не так много, и все это он увязал в небольшой узелок.
Нет, что делать в первую очередь, было ясно – отбить Настасью. А вот куда потом с ней деваться – вот вопрос. Можно поехать в Ростов, его серебра хватит, даже если за горшок каши придется отдавать полгривны. Но там что делать? Податься к отцу? Тот либо не примет прелюбодеев (а даже обвенчаться пока не получится – в Святки не венчают), либо примет и постарается Настасью опять же в монастырь отправить. Может даже раскошелится на взнос – грех сына замаливая. Нет, в Ростов ехать незачем.
Может, броситься в ноги князю? Но как он посмотрит на то, что Алеша посредь бела дня у родных братьев сестру отнял? Не решит ли сперва его в поруб, а ее вернуть? Потом, может, разберется, только уже поздно будет...
Так ничего и не придумав, Александр решил: Богу доверюсь, а там пусть выносит. Все равно не отдам Настасью – ни в монастырь, ни убить. Но Бродовичи-то каковы – на мужчину кишка тонка, так на девке отрываются – у него непроизвольно сжались кулаки.
К утру он так окоченел, что понял: даже если сейчас надо будет бежать и драться, он не сможет взмахнуть рукой. Собираясь ехать верхом, он вышел в сапогах, а не в валенках.Тогда он все-таки пошел в дом, нашел на кухне среди слуг Боряты спящего Торопа, растолкал его и отправил караулить, а сам разулся, сел, протянул руки и ноги к круглой глинобитной печке и погрузился в неглубокую дрему.
Потому-то, когда в дом ворвался Тороп с криком:
– Выехали! Сани и один верховой! – они потеряли драгоценные мгновения: Алеша натягивал сапоги, Тороп выводил из конюшни заседланных лошадей.
За это время сани уже давно проскрипели за угол и расстаяли в утренней морозной тьме. Чаще всего по зимнему времени владимирцы ездили через Волжские ворота, выходившие на Клязму, по реке можно и и к Гороховцу и к Москову. Поэтому Алеша погнал коня намётом туда, тем более, что от Георгиевской улицы это был ближайший выезд из города. Но когда он увидел, что ворота еще закрыты, и возле них только возится воротник, он понял, что ошибся.
– Не проезжал ли кто?
Тот только помотал головой.
Из Нового города, если не ехать в Средний и в Ветчаный, всего четверо ворот: эти, Волжские, главные –Золотые, потом к северу Иринины, и совсем на север смотрят Медные, так к каким из трех оставшихся поехали братья? Еще раз ошибешься, и... Усилием воли Алеша отогнал от себя видение Настасьиной головы катящейся ему под ноги, бьющей по снегу длинной русой косой.
Он горячо взмолился Святому Александру и пришпорил коня. К Золотым.
Не выдал святой: когда он миновал открытые ворота, увидел вдалеке сани и одного всадника. Добрый был конь у Алеши – смог лететь еще быстрее, едва касаясь копытами наезженной санной дороги. Тороп давно отстал, а впереди сани вдруг свернули в лес.
Когда Матвей и Лука только обнаружили вину Настасьи, они готовы были убить ее на месте. И отложив казнь, но твердо намереваясь довести ее до конца, они все же не могли вот так, спокойно стащить с саней закусившую губы и роняющую слезы сестру, бросить на снег и отрубить ей голову, словно курице. Потому, когда она дрожащим голосом попросила дать ей хоть помолиться перед смертью, они в душе были рады отсрочке. Но вот ее заставили опуститься на колени, положив голову на упавшее дерево. И тогда старший брат, уже обнажив меч, решил напоследок напомнить, что это она сама виновата во всем. Постепенно Матвей стал распаляться, припоминать ей все, что она делала не так – и всегда дерзила, и смела не слушаться, и нарочно, конечно нарочно, стала блудить с поповичем – чтоб верней опозорить дом, и чтобы позлить братьев, да может, она и не сестра им! Как знать, может, ее мать, вторая жена их отца, такая же гулящая была? Матвей кричал, уже себя не помня и брызгая слюной, потому не сразу понял, почему Настасья подняла голову и лицо ее просветлело от радости, а Лука заорал, и побежал по глубокому снегу.
Алеша на всем скаку сшиб Матвея, подхватил Настасью, усадил в седло перед собой. Пока он останавливался и разворачивался, Матвей успел подобрать меч и подняться. Обычно красивые черты Алешиного лица исказила гримаса презрения. Он даже не тронул меч на поясе, а просто повернул коня на Матвея. Тот, забыв про меч в руке, стал пятиться, отступать, споткнулся и снова упал в снег.
– Стоптал бы вас обоих конем, даже рук не марая, да неудобно – как никак шурья будущие.

Когда исходящий паром конь вернул их обоих на проезжую дорогу, в том месте, где они свернули в лес, был Тороп склонившися ниже седла и рассматривающий следы. Видно свовсем не знал, куда ехать.
– Что-то ты, Тороп, не торопился!
Тот поднял голову и весь расплылся в улыбке.
– Да к чему спешить? Ведь так их двое, ты один – почти поровну, а если б еще и я подоспел, то нас стало бы уж сильно больше, чем их!

Настасья прижималась к его груди, ее била крупная дрожь. Стуча зубами от пережитого страха, сквозь слезы она расказала, что братья грозились отвезти ее в дальний монастырь – грех замаливать, и только когда они съехали с дороги в лес, она поняла, что они задумали.
Алеша постарался подоткнуть свой теплый плащ, обернув вокруг ее голых ног – в таком платье если сесть верхом, подол задирается до колена, теплый конский бок греет, но не в такой мороз. Потом обнял ее правой рукой, левой правя к городу. Помог Святой Александр! Впрочем, ему не первый раз спасать девиц, Алеша у отца читал о нем, что он отдал свой плащ христианской деве, Святой Антонине,которую хотели мучить, и отпустил из темницы, и никто не остановил ее, а сам остался вместо нее, был схвачен и убит.
Если только уладится все, закажу тебе молебен, пообещал он святому.
На княжьем дворе, было еще тихо. Челядь, конечно, уже давно поднялась и трудилась, и ворота им и Торопу открыли те, чья очередь была стеречь, но сам князь спал, да и дружина после вчерашнего пира еще не вставала. Александр думал обратиться к боярину Хотеславу, но тот, сказали, к князю второй день не приходит – у него жена никак не разродится.
Больше ничего в голову не приходило.
И в этот момент на крыльцо вышел князь Давыд. И Алеша решил, что это его сам Бог послал.
Давыд слышал, что было на пиру третьего дня. А потому если и удивился, увидев растрепанную простоволосую девицу в седле перед знаменитым хоробром с непривычно растеряным лицом, то быстро вспомнил, чья она может быть.
Алеша спрыгнул с коня и бережно снял девицу. И, на мгновенье зажмурившись, быстро подошел к Давыду.
– Княже, позволь сказать...

Давыд вышел из своей горницы, осторожно прикрыв дверь – на его лежанке заснула, выплакавшись, Настасья, на полу подле сидел Алеша, и смотрел вслед князю такими глазами, что тот поневоле прибавил шагу. Трудно, когда так на тебя надеются, а зависит-то все вовсе не от тебя. Хорошо Демьяну, пошел лошадей чистить, ему к Великому князю не идти.
Слушая Давыда, Всеволод хмурился, но наконец рассмеялся.
– Не ожидал от тебя, Давыде. Ты же у нас так любишь вместо владыки-епископа судить...
Муромский князь смутился.
– Ну, раз ты закон церковный знаешь, напомни, какое наказание, если пошибут боярскую дочь? Или это Алешка не пошиб, она ж не против была, может, это он ее умчал? Кстати, не выходит ли, что ты теперь, раз их прячешь, один из умычников будешь?
Умыкал девицу обычно действительно тот, кто сам, без благословения родителей назначил себя ее суженым, и не в одиночку, а с дружками, и чаще всего такой побег кончался не в стенах церкви и под венцом, а в придорожных кустах, и за помощь друзья брали плату с девушки.Ну что у девицы есть, то и брали. Потому-то за умчание платил виру не только главный виновник, но и все, кто в похищении участвовал. А девушку забирали в монастырь.
– Ну какое ж это умчание? Кто будет на двор к князю с девицей бежать? А потом, братья ее убить хотели.
– Это ты сам, своими глазами видел? Нет? Значит, со слов Алешки, да и отрок его не в счет – ясное дело станет покрывать своего хоробра. И девица не в счет. Да нет, - рассмеялся Всеволод, - я не думаю, что они врут, но ведь Лука и Матвей Петровичи иначе всю эту историю расскажут.
Можно, конечно Алешу и Бродовичей водой испытать...Но лучше я их помирю.
– Значит, говоришь, венчаться хочет? С этим придется подождать...
Заметив, что лицо Давыда вытягивается, Всеволод усмехнулся в бороду.
– Да не бойся ты, седмицу подождать придется, чуть больше – до Крещенья. Все равно сейчас попы не венчают. А там честным пирком да за свадебку. Что скажут Бродовичи, говоришь? Что, думаешь не выдадут, если Великий князь за Алешку их сестру сватать будет? Тем более я жениху два села дам и место отстроиться. Под Ростовом. А что? Отличный выйдет ростовский боярин. Отдадут, куда денутся!
Поживет она пусть у княгини. Пока разбитый нос до свадьбы заживёт.

Глава 7. Окончание. http://v-m-zolotyx.livejournal.com/11257.html
Tags: врата, древнерусская тоска
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments