Владимир Золотых (v_m_zolotyx) wrote,
Владимир Золотых
v_m_zolotyx

Глава 8. Начало

Оглавление http://v-m-zolotyx.livejournal.com/4426.html
Глава 7. Окончание. http://v-m-zolotyx.livejournal.com/11257.html

Глава 8. Береза. Лето 6696 (1188)
Полдень. Длинные синие тени от берез ложились на снег, залитый мартовским солнцем. Давыд возвращался из Воздвиженского монастыря со службы, мороз пощипывал уши, но если подставить лицо солнцу и глаза закрыть, уже чувствуешь тепло на щеках. Это если ехать шагом, конечно. Но долго шагом ехать скучно. Пичок инкрустированной медью шпоры коснулся конского бока, и Воронок рванул вперед, выбивая из слежавшейся в лед дороги хрустальную крупу. Хотелось кричать, смеяться без причины, гнать и гнать коня. Силы было – весь мир бы перевернул. Пусть живот и подводило от голода – нелегко молодому мужчине поститься и сидеть на репе и капусте. «Зато коню легче» – усмехнувшись, подумал Давыд.
И самому кажется, подпрыгни – взлетишь.
Давыд всегда любил это время на грани весны. Начинается новый год, монахи киноварью помечают новую строку, выводя лето Господне от сотворения мира шесть тысяч шестьсот девяносто шестое. В такой день жалеешь, что не родился раньше – вот бы сейчас под стягами Мономашьими идти в степь на половцев, распевая тропарь Кресту! Вот как должно проводить Великий пост мужчине и князю. Измельчало все, вон даже на булгар не пошли, хотя Давыд и к брату, и к Великому князю на Рождество подходил, но Всеволод сказал, незачем, дескать и так недавно ходили. Ничего себе недавно, три года назад! И его, Давыда с собой не взяли тогда...
Простор за Окой манил Давыда – перейти по льду, быстро победить поганых и со славой вернуться. Может, все же ненадолго отпустит брат? Даст дружину свою, сам-то наверняка идти не захочет...
Но когда Давыд ворвался в покои Павла, оказалось, что князь спал.
– Отчего ты так шумишь, Давыде? Пожар где?
– А чего это ты днем спишь, нездоров, что ли?
Павел, зевал и ничуть не смущался:
– В полдень спать сам Бог велит, и зверь спит, и птица. Даже Мономах, которого ты все поминаешь, кстати и не кстати, о том же писал.

– А дружину так и не дал – обозлился, что я его разбудил, наверное, - жаловался вечером Давыд старому Афанасу, придя читать вместе Псалтырь, как у них было заведено в каждый Великий пост. – И мне идти за Оку запретил.
Афанас почесал под скуфейкой лысину, вспомнил, как точно так же восьмилетний Давыд выпячивал нижнюю губу, когда брат не брал его с собой на медведя. Придется ли увидеть, как он повзрослеет, или так и будет менять детские игрушки на взрослые?
– Ну скажи, княже, а что ты за Окой забыл? Булгар пугать хочешь? Так они уж и так пуганные, даже из старого своего города Итиля подальше от нас, в Биляр перебежали. Тех-то разбойников, что тебе по пути из Владимира летось попались, ты сразу порубил, нет все тебе неймется. Думаешь, руки окровянив, скорее в Рай попадешь? То-то же. Вон, осенью от Рязани пришел смурной. Не понравилось поди?
– Так это ж другое дело! То ж свои, а то поганые, ну ты сравнил, Афанас!
– Все ж люди, какие ни на есть. А потом это тебя гордыня гонит. Думаешь, небось, как твоего брата тесть сказать: «Али я не князь? Себе хвалы добуду!» Тот даже знамение Божие презрел – не повернул назад, хоть солнце затмилось. Только Господь гордыню-то наказует. Сам из золоченого седла пересел в рабское и дружину погубил. Князя Игоря Господь спас – потому что покаялся он, и по молитве жены его, а дружина-то вся полегла, назад не поднимешь. Да и ворота на Русь открыл поганым. Знаешь, сколько тем летом людей полонили?
Вот, скажем, дал бы тебе брат дружину. А случись с тобой что? Кто Муром защитит? Когда князь Владимир Всеволодович, Мономах который, в степь шел – он всю землю собрал, все князья с дружинами пришли, и простых людей сколько. Даже лодей не хватило. И Владимир-то князь пошел, не чтобы славы себе добыть, а чтобы хоть тем летом набега не было.
– Этак ты скажешь, что булгары прийти не могут? А сто лет назад кто Муром пожег? Булгары же. Может они потому больше и не приходят, что мы им навстречу идем.
– После похода князя Всеволода никого за Окой не осталось, кто мог грозить всерьез Мурому. А если кто остался, так больше пользы будет, если ты не станешь дружину уводить...
Давыд подумал, что старый монах никогда не держал в руке меча, и ему не понять.
Они снова принялись за псалмы.
– Помяни, Господи, Давида и всю кротость его!

Бесконечные мартовские метели надоели княгине Елене. Поманит денек солнышком – и снова-здорово, все заметает. Снег повалил крупными хлопьями на Вербное воскресенье, присыпав слегка подтаявший наст, и, хотя синицы перекликались даже под падающим снегом, княгиня решила, что ее терпение истощилось. Ну сколько можно? Дома, в Новгороде, наверное, уже вишни набрали цвет...
Что-то отец давно не посылал грамот, написал только зимой, что женил младшего на Ярославе Рюриковне. А хотелось бы знать, что там, дома... Уже вспахали, небось, и убрали плуги с большим лемехом, а в Муроме только стали выволакивать во двор и чинить двузубые сохи. Тут и сеяли-то больше не пшеницу, а рожь. На Масленой блины были темные и клеклые, не то что румяное пшеничное кружево дома...
Дома... Теперь с такой тоской вспоминалось всё: и Евдокия, оставшаяся с младшими сестрами, пусть бы поругала, как прежде, зато можно обнять ее, поплакать у нее на плече, а тут и посоветоваться не с кем...
В Великую Среду к вечеру полил дождь и не прекращался три дня, смывая сугробы, особенно плакало небо в Страстную Пятницу. Утром Великой Субботы из-за лесов за Окой выкатилось розовое от пара солнце, ярко осветило стоящий на горах город, но в лесу его лучи еле пробивались через туман, которым окутался снег, стыдливо скрывая свое исчезновение.
И вот ясной пасхальной ночью сияли умытые звезды, и ветер, еще вчера холодный, пах теплой весной и пшеничной сдобой.
Весь пост Звениславе-Елене в Муроме было так уныло, что хоть волком вой. Только воскресной ночью поманило звездами и весной, а к утру небо затянуло, и снова зарядил дождь, в церковь пришлось идти по лужам, и она промочила ноги, потом пир, на котором все, кроме князя, перепились, пришлось поскорее уйти к себе. После семи недель строгого воздержания от скоромного, сало пошло, видно, не впрок, и княгиню весь вечер мутило. Судя по звукам, доносившимся с дальнего конца двора, многим было еще хуже.
Со Светлой седмицы установилось тепло – птицы захлебывались пением, за один день налились почки черемухи. Снег сошел так поздно, что думали, пахать и сеять будут только к Иванову дню, а вышло наоборот – посеяли даже раньше, чем в прошлом году.
Апрельская жара странно действовала на людей. Непривычно потеть, когда еще бурые луга не успели покрыться травой, а деревья – листьями. Люди постарше задыхались, не в силах выносить жару, но и не решаясь скинуть подбитую мехом одежду. Кто ж верит теплу, пока еще и березозол не кончился? У молодых кружилась голова: давно не было такой дружной весны, когда еще две недели назад стоял мороз, неделю назад лежал снег, а сейчас подсыхают вершины холмов и из земли прет трава, да так, что прямо слышно. Парни ходили шальные: девки сняли теплые плащи-мятли, покидали в сундуки шапки, и вдруг показались в платьях, узорнотканые пояски подчеркивали тонкую талию, и широкие бедра...
– По улицам ходить скоро нельзя будет, - сквозь зубы процедил Демьян своему князю. Куда ни повернись – одни девки кругом, и одна другой лучше! – Он повел руками в воздухе, показывая, какими именно частями тела одна была лучше другой. Давыд только хмыкнул, но спорить не стал.

В горницах тоже было неспокойно. Раз княгиня вошла в свою светлицу и застала Маренку со Снежкой за самой безобразной дракой:
Маренка вцепилась всегдашней подруге в волосы и вопила:
– Разлучница! Ведьма! Чем, чем ты его приворожила?!
Та прикрывала руками голову, а локтями — лицо от острых Маренкиных ногтей.
– Он сам пришел! Я невиноватая!
Оказалось, что дрались они все из-за того же Демьяна, кметя Давыдова. Маренка уж видела себя с ним под венцом, хоть он, тиская ее при удобном случае по углам, ни о какой свадьбе не заикался, а тут она по какому-то делу заглянула в чулан, а там Демьян целует пунцовую Снежку.
Елена выбранила их, и поскорей выставила, отправила Маренку мыть лестницу, а Снежку скоблить пол на кухне. Хорошо, что наконец ушли, от их криков разболелась голова, она прилегла ненадолго и проспала до вечера, потом ночью долго не могла уснуть.
Встала, приоткрыла окно, в горницу пахнуло прохладным ночным воздухом. Зведы мигали под ветром, их то и дело затягивала полупрозрачная ткань облаков. Широкая Ока тускло поблескивала, отражая их рассеяный свет. Князь сегодня был у нее, но давно ушел, а ей все не спалось. Павел ее не обижал, не упрекал, что не принесет никак сына, вон подарил на Пасху новый перстень с дорогим красным лалом, и ласки его не были грубыми, так отчего при мысли о муже она дует губы, будто ее незаслуженно ударили? За дверью сопели чернавки, терем был полон народу, что ж ей так одиноко!
Где-то, невидимый в темноте, в еще неодетом листвой саду, первый раз пробовал свое певучее горло соловей. Должно быть, только прилетел и сообщал всем, что это место – его, и здесь он будет ждать застенчивую соловушку, разливаясь и тенькая. От трелей сладко томило сердце, хотелось шептать чье-то имя, замирать от волнения, и на миг Звенислава позавидовала своим глупым чернавкам. Ей не о ком думать, не о ком мечтать...
Невольно вспомнилось то лето... Тогда ей было не скучно... «Да ты что?» – беззвучно ахнула Елена, будто самой себе со стороны. «Уж не по змею ли тоскуешь?» Но тут же топнула босой ногой, рассердившись на свой голос разума. «Ну и пусть, Змей и тот лучше, лучше этих всех... Кому какое дело? Хоть бы пришел, она б не погнала...

Глава 8. продолжение http://v-m-zolotyx.livejournal.com/11996.html
Tags: врата, древнерусская тоска
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments