Владимир Золотых (v_m_zolotyx) wrote,
Владимир Золотых
v_m_zolotyx

Глава 8. Продолжение

Глава 8. Начало http://v-m-zolotyx.livejournal.com/11650.html

С того дня Елена стала плохо засыпать вечерами. Все позже садилось солнце, и у нее сна не было ни в одном глазу, и тогда княгиня звала чернавок по очереди рассказывать сказки. Снежкины и Дарьины не нравились – все одно и то же, такого и дома наслушалась, больше не хочется – про журавля и цаплю, да про горшок каши, тьфу, скукота. А Маренка говорила о том, что тут в Муроме нового увидела – то, чего ей, княгине, из высокого терема не увидать. Про то, как третьего дня потянулись на заре из города бабы да не порты мыть или холсты расстилать, а мертвых закликать. Придут туда, где на курганах выстроены маленькие домики – не по нашему тут хоронят! Принесут в узелке еды, да начнут на могиле плакать-звать родителей обратно на белый свет: «Пробудись матушка, пробудись батюшка, выйди из домка, потешь словом ласковым!» Увязавшейся за бабами Маренке показалось, будто дверь домовины стала приоткрываться, она и припустила, не чуя ног, поскорей домой, да под образа бухнулась: «Спаси, Господи!»
От таких рассказов замирало сердце у княгини, она долго лежала без сна. Вот и в этот раз поворачилась с боку на бок, лебяжья перина казалась жесткой, потом ей стало жарко, потом холодно, что-то стало колоть в спину. Смотрит Звенислава: это какой-то острый сучок. И лежит она не на перине в своей горнице, а в зеленом мху. А холодно ей оттого, что упала роса. Поднялась Звенислава, огляделась – она в лесу, вокруг серые сумерки. Ни солнца не видно, ни звездам не время, глухой час. Смотрит: неподалеку тропинка. Делать нечего, пошла по ней, босыми ногами переступает через лужи, через узловатые еловые корни перепрыгивает, зябко ступням. Неподпоясанная рубаха от росной травы намокла, хлещет подолом, липнет к ногам. Незаплетенные волосы за ветки цепляются, то и дело останавливается Звенислава отнять пряди у еловых лап. Вьется тропка вокруг деревьев, ведет куда-то. Посветлело: из ельника в березовую рощу вышла. Ветер поднялся, шелестят березы молодой листвой, друг другу кланяются, новыми желтыми сережками хвастаются. Вверху-то в кронах аж свистит, березы друг за дружку цепляются, а внизу Звениславе душно. А впереди одна береза: старая, раскидистая, вся в бурых сережках и ни одного листа на ней – засохла что ли? И ветер ее будто не касается. Стоит, не клонится, даже когда все другие чуть не вдвое сгибаются. А к ветвям ее ленты привязаны, какого цвета и не разберешь в сумерках, все кажутся серыми. На ветру ветви не колышатся, только ленты развеваются, и будто бубенцы бронзовые позванивают. Звениславе любопытно стало, подошла поближе. Смотрит: между корней березы родник бьет. Захотелось ей попить, родник так призывно журчит, приглашает. Идет к нему княгиня, отводит в стороны ленты, одни новые, другие постарше, некоторые такие ветхие, что от прикосновения рвутся, осыпая тряпичной пылью. Такая щеки коснется – словно в паутину влетела. Идет, идет, уж давно не только до родника у корней должна была дойти, но и всю рощицу миновать, а все никак. Раздвигает ленты одну за другой, а они все не кончаются... Наконец выбралась.А ручейка как не бывало. Обернулась:и березы не видно, все тонет в сумраке. Ахнула, смотрит – вокруг невысокие холмики, поросшие травой, а на каждом холме по маленькому, будто игрушечному домику-избушке, где в один венец сруб, где в два, крыши тесовые треугольные. Это ж могильные курганы, о которых давеча Маренка рассказывала!
Краем глаза заметила слева огонек, обернулась – нет, поблазнилось, показалось. Потом справа то же. Смотрит, где она пройдет, в каждой домовине будто огонек загорается. Тут завопила Звенислава, бросилась бежать, зажмурившись, да в какое-то дерево прямо лбом врезалась, в глазах искры закружились и потемнело всё.

А наутро оказалось, что ноги у княгини грязны как у последней чернавки, да пониже пришлось повой намотать, чтоб синяка на лбу не видно было. Должно быть, спросонья прямо о стену стукнулась.
В саду бушевала черемуха. Елена приказала вынести скамью и поставить прямо под цветущими кустами. Приятно сидеть там, на ярком солнце, вышивать, смотреть на молодую зелень, на еще не успевшую раскрыться вишню. Налившиеся нежные бутоны напоминали жемчужины, только круглей и ровней тех, что украшали вышитый золотом ворот княгини.
Все вокруг должно было навевать мир и радость: свежая, полупрозрачная зелень листьев, пронзительное синее небо будто требовало столь же высокого полета души. А Звенислава чувствовала, что ее душа заперта в тесной скорлупе своего сумрачного сна: хотела, но никак не могла успокоиться. И скамейка ей была неудобна, и солнце резало глаза, не давая сосредоточиться на вышивке, золотая нить бликовала, слепила. Ветер осыпал лепестками, княгиня стряхивала тоненькие белые лодочки с колен словно надоедливых мошек. Упавшие с берез сережки валялись на земле, как сплетающиеся червяки. Противно! И даже аромат черемухи казался слишком сладким и душным, накатывал волнами, ей становилось то жарко, то холодно...
Раздражало и то, что она не одна. Сама же только вчера говорила, что дорожки в саду больше похожи на лужи, и распорядилась их посыпать речным песком. И вот теперь молодые отроки, сбросив рубахи, чтоб не пятнать их потом, носили на рогоже песок из большой кучи и рассыпали по дорожкам, на их голых спинах, еще белых после зимы, дробился солнечный свет, плясали тени листьев, и смотреть негоже, и не смотреть не получается. Княгиня сердилась, требовала сыпать песок аккуратнеее, да не лениться, отроки кланялись и старались, а сами, стоило ей только отвернуться, начинали подмигивать ее девушкам, те рдели и притворно отворачивались. Зла на них не хватает! Им лишь бы для кого подол задрать!
Вечером Дарья расчесывала и переплетала волосы княгине Елене, и так неудачно: прядь золотистых волос зацепилась за серебряную бусину. Княгиня взвилась, она весь день была как на иголках, и в девичьей говорили, что лучше сегодня ей не попадаться на пути. Отняла у Дарёнки резной костяной гребень и вдруг заметила злополучные бусы: на суровой нитке собраны шесть синих бусин с зелеными и белыми глазками, а посередине – серебряная, покрытая сканым узором из витых проволочек, такую и в княгинино ожерелье внизать не стыдно.
– Откуда у тебя? С кем ложилась, подстилка? Кто подарил?
Дрожащая Дарья едва слышно пролепетала:
– Павел...
– Ах, Павел? Князь к тебе мосты умостил?!
И Елена с криком рванула бусы изо всей силы, нитка лопнула и бусины раскатились, две синие брызнули стеклянным крошевом. Дарья взвыла:
– Это не князь! Это другой Павел, молодого князя гридень! И не ложилась я с ним!
С плачем она ползала и собирала уцелевшие бусы, коса сползла на пол и на нежной белой шее открылась тонкая багровая полоса – нитка, прежде чем порваться, чуть не до крови врезалась в кожу.
Елене стало стыдно. Она и сама не ожидала, что ее вдруг накроет гневом. Как будто и не она это вовсе. Но не пристало княгине просить прощения у чернавки. Она только сжала губы и отвернулась. Пока Маренка заканчивала плести княгинины длинные косы, Елена затылком ощущала обиженные взгляды Дарьи, но ведь не прогонишь же ее, пришлось сделать вид, что ей и дела нет до бус и какого-то молодого смазливого кметя. После, оставшись одна, она сама удивлялась, почему она вдруг так взъярилась? Никогда бы не подумала о себе, что ревнива. Вроде и не так уж люб ей князь, а поди ж ты, мой, мой собственный, ни с кем делить не хочу. А с чего она и вовсе на мужа подумала? За то время, пока она тут, он ни на одну не посмотрел, да и люди ничего такого о нем не говорили. А ведь, от людей-то не утаишь, кто-нибудь всегда что-то да увидит, кому-то расскажет.
Так что, если подумать, повезло ей. Сколько жен мучаются, когда мужья на сторону ходят. И хорошо если ходят, а то ведь бывает и в горницу приводят, и открыто с двумя живут. А вон князь Галицкий Ярослав, мачехи Елениной отец, свою законную жену, да не чернавку какую – Юрьевну, Великого князя Всеволода сестру, вместе с сыном из города выгнал, а на ее место и на ложе, и на пиру взял полюбовницу... Павел-то к ней ровен всегда, голоса не повысит, а ведь сколько тех, кто жен смертным боем бьют. И наплевать, что это княгиня, все равно в полной воле мужа, разве что отец или братья вступятся.
Добр к ней Павел, даже ласков. Так почему же до жгучих слез она завидует своей Дарье, которую не князь любит – так, кметь какой-то. Но, должно быть, жарко целует и крепко обнимает. Волна истомы прокатилась по телу, и княгиня спрятала вспыхнувшее лицо в ладонях, пусть и некому было ее в темноте увидеть.
В это время Маренка со Снежкой, забыв о недавней ссоре, вместе утешали в сенях плачущую Даренку. Она всхлипывала, свернувшись на своей лавке:
– А вдруг Павел подумает, что я нарочно его подарок не сберегла?
– Ну, хочешь, я сама ему скажу? На дворе подожду, подойду и все выложу. Княгиня наша, скажу, совсем с глузду съехала, на людей кидается. – Маренка гладила подругу по дрожащей спине.
– Тише ты, дура! – Снежка шикнула, но сама тут же зашептала:– А ведь правда, что-то она последнее время странная стала, то днем спит, то ночью по горнице ходит. То кашу под нос сует – кажется ей, что прелью воняет, а хорошая каша, вкусная! То думает, я ее масла греческие ворую, и мажусь ими – дескать от меня пахнет какими-то цветами заморскими, а я ничего такого отродясь не трогала...
Они наперебой стали вспоминать, чего еще такого было за княгиней.
Дарья перестала всхлипывать и шепотом предположила:
– Может, забрюхатела наконец?
– Куды там! Только неделю назад крови закончились. – Маренка точно знала , ей же приходилось княгинины рубахи стирать.
– Небось, поняла, что пустоцвет, вот со злости и бесится!
Они еще долго шептались в темноте под стрекот сверчка, хотя и устали за день. А княгиня уснула сразу.

Едва сомкнув глаза, она обнаружила себя в том же сумеречном месте, снова прошла через ельник, при том больно стукнулась пальцем босой ноги о торчащий еловый корень. Вышла в рощу и оказалась на широкой поляне, перечеркнутой ручьем, вытекавшим из родника у подножия старой березы. Все прочие березы уже отцвели, осыпались желтые сережки, ветви оделись листьями, непрерывно шелестевшими, будто шепчущимися. А большая береза стояла по-прежнему вся в бурых темных сережках, ни одного листочка видно не было, только серые в сумерках ленты свисали почти до земли. Звенислава в этот раз решила обойти дерево, но сколько ни сворачивала, все равно оказалась среди лент. Только в этот раз они все были ветхие, сухие как крылья мертвой бабочки. Когда приходилось трогать их, чтоб отвести, Звенислава невольно передергивалась. И вот перед ней большой ствол березы, понизу черный, потрескавшийся, поросший лишайником, а прямо между корней бьет ключ. Вроде бы темно, но видно каждую чешуйку отслоившейся коры и старые морозобоины, открывающие нагую сердцевину дерева, и даже блеск серебра на дне ручья. Ни пить, ни умыться не хочется, но тянет наклониться, посмотреть, что там. Будто гривны и кольца лежат на песчаном дне... Мимоходом удивилась – как и разлядеть-то удалось в сумерках, но нет, все видно очень ясно – блестит светлое серебро, будто только из рук кузнеца. Встала на колени, приподняв подол рубахи – чтоб не испачкать, просела глинистая влажная земля, будто приобняла белые круглые коленки. Взглянула в родник. Бурлит вода, как в котелке, а в глубине черно и должно быть холодно... Словно оконце вглубь земли в деревянной почерневшей раме. Смотрит в воду Звенислава, оторваться не может. Ниже, ниже, вот уже волосы коснулись ручья, поплыли, все ближе к лицу черная, ледяная дыра, из которой бьет неживая вода... Вот уже на губах холод, вот уже нечем дышать. Она терпела сколько могла, но воздух кончился, и она вдохнула черную воду.
С бьющимся сердцем очнулась на лежанке, хватая ртом воздух, закашлялась, отвела со лба промокшие насквозь пряди – холодный пот прошиб – хоть рубаху выжимай. Надо же, как мары-то душат! Чуть не умерла со страху! И палец на ноге болит – наверное в новых черевичках намяла.
Весь день потом княгиня Елена ходила смурная, и сон из головы не шел, и в Дарьины глаза глядеть неприятно, и молчать неловко. Или все же сказать что-то? Дескать, нехорошо вышло... Нет, решила и вздернула подбородок.
-Ишь, гордая какая у нас княгиня, - шептались те, кто ее видел сегодня. – Но хороша, ничего не скажешь.
Почему-то всегда, даже в детстве, когда Звенислава внутри сгорала от стыда, ее лицо становилось замкнутым и упрямым, и ей немало пришлось за это вытерпеть от Евдокии. Теперь некому было ее бранить, но никто и не может ругать тебя так, как ты сам. Так и не решившись ничего сказать, княгиня подозвала Даренку, молча сунула ей в руку нитку красивых стеклянных бус с парой серебряных подвесок и ушла быстрым шагом, не слушая благодарности, борясь с искушением заткнуть уши, зажмуриться и перейти на бег.

Глава 8. Окончание http://v-m-zolotyx.livejournal.com/12254.html
Tags: врата, древнерусская тоска
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments