Владимир Золотых (v_m_zolotyx) wrote,
Владимир Золотых
v_m_zolotyx

Глава2 Окончание

Глава2 Начало http://v-m-zolotyx.livejournal.com/5916.html
Глава2 Продолжение http://v-m-zolotyx.livejournal.com/6186.html
По тыну прыгала деревенская ласточка, прыгала и склевывала что-то, застрявшее между кольями. Жарко… И тревожно, хотя казалось бы, тишина, сад застыл в летней неге. Вчера ее гость опоздал, а когда появился, его белый лоб бороздила морщинка. Встревоженная Звенислава (интересно, когда это его настроение стало так ее беспокоить?) пыталась не выдать волнения, старалась быть все такой же веселой, но все-таки не удержалась и спросила, что же так огорчило ее гостя. Ей хотелось утешить его, разделить с ним его заботу, хотелось прикоснуться к его тонкой, как у девушки, руке. Но она не решилась.
Гость грустно поклонился и сказал, что получил дурные вести, а потом спросил:
– Прекрасная госпожа, ты мне друг?
Она стала торопливо и сбивчиво уверять его, но он прервал ее.
– И я тебе друг, а даже имени твоего не знаю…
Грустно так сказал.
– Как не знаешь? Я княжна, Звенислава, Игоревна по отцу, отец мой тут, в Новгороде Северском княжит.
Был ли он удивлен? Она не могла потом вспомнить.
– Ты, должно быть, теперь не захочешь видеть меня. А если узнаешь, кто я, так и подавно…
Стала она клясться и божиться, что ей все равно, будь он хоть смерд.
– Эх, будь я смердом, все равно был бы ближе к тебе, чем сейчас, ведь я не человек, а змей.
Но увидев тебя, полюбил всем сердцем, и решил в человеческом виде понравиться тебе. Но такой как ты, прекрасной и чистой (он облизнул пересохшие губы), я не могу лгать. Лучше уж ты прогонишь меня в лес, но я не буду обманщиком.
Он был так несчастен и так красив, что у Звениславы заходилось сердце, и мысли не возникло прогнать его. Даже войди сейчас в ее горницу отец, она и перед ним рискнула бы заступиться за гостя.

Но отец не вошел. Не мог войти. Утром прискакал гонец на взмыленном коне, прошел напрямую к Гордяте Коснятичу, и вскоре зазвонили на соборе колокола: молитесь, люди, за жизнь своего князя – он в половецком плену. А дружина почти вся полегла. Что с князем Всеволодом Курским и молодым Владимиром, вообще не знает никто. Гонец слышал, что Всеволод ранен, но жив ли? И вот теперь сидит Звенислава в саду, слушает жужжание пчел, смотрит на ласточку, и думает, что должна быть в ужасе, отец и брат в плену, живы ли еще, кто знает, а ей все равно… Ну как так можно? Но упрекай себя-не упрекай, а тосковать не заставишь. И отец и брат ей кажутся бледными тенями из прошлой жизни, а вчерашняя встреча занимает ее гораздо сильнее. Она совсем и думать перестала, что он может оказаться… Тут она запнулась – даже мысленно не хотела называть его чудовищем, но не нежитью же его звать? Ладно, пусть будет «чудо» безо всяких «овищ». А как он чуть ли не дрожал, ей признаваясь? И как он, должно быть, доверяет ей, ведь скажи она кому, его ж на копья подымут…
И все-таки, чем больше ей хотелось думать о ночном госте, тем сильней она чувствовала вину, что не беспокоится об отце. И усилием воли, стряхнув с себя оцепенение, и обругав себя, она встала, а потом и опустилась на колени и стала творить молитву за отца, брата и дядю.
Этой ночью он пришел снова. И опять при его виде Звенислава забыла обо всем.
Расстегнутый ворот его рубахи открывал ямочку между ключицами; от волнения, должно быть, он сглатывал, и кадык перекатывался под гладкой кожей шеи. Потом Звенислава не могла понять, почему она так ясно это видела – было совсем темно, и полнолуние давно прошло, должно быть его кожа светилась сама по себе. Или это было колдовство.
Но в его лице появилось какое-то новое выражение, словно чуть искажавшее тонкие черты, то ли улыбка стала жестче, то ли… княжна не успела додумать мысль, как он вдруг позвал ее:
– Звенислава!
«Никогда еще он не звал меня по имени», - промелькнула мысль, и тут ее сознание попало, как птица в силок, в невидимую ловушку: она не могла двинуться, и только смотрела, как он приближается, при этом все вокруг расплывалось, только фигура гостя, нет, не гостя, а змея, виделась ясно. И в лице его было неприкрытое злобное торжество.
– Как ты красива, Звенислава!
Невидимая петля затянулась туже.
Запоздало пришел страх. Нет, не страх. Ужас затопил ее так, что руки стали ледяными, и голове стало холодно – волосы вставали дыбом, даже отпусти ее змей, она не смогла бы закричать.
А он улыбался, явно наслаждаясь ее страхом и беспомощностью. Вот лицо его приблизилось, он запустил пальцы в ее косу на затылке, притянул к себе, все поле зрения заполнили его глаза с вертикальными зрачками. Он поцеловал ее в губы. Сколько раз Звенислава тайком мечтала о поцелуе, но и думать не могла, что губы его будут холодными и жесткими, словно змеиная кожа, а ее рот будет как рана, из которой утекает ее жизнь.
Он оторвался от княжны и, наклонившись, стал задирать ей подол. Непослушными руками она прижала ткань к сомкнутым коленям.
– Ты ж сама меня привечала, а теперь что, на попятную?!
Он рванул платье, и тут в ночной тишине внезапно зазвонил соборный колокол. Звук наполнил собой все пространство небольшой светелки, а Звенислава почувствовала, что снова свободна.
– Ладно, жди меня, Звенислава! – сказал змей, и скрылся в ночных сумерках, имя княжны напоследок хлестнуло ее по шее как тонкий хлыст, но вот она уже одна и дышит как рыба, выкинутая на берег.
На соборе звонили к ночному молебну за князя.
Молебен Звенислава отстояла как замороженная. Единственное, что ее заботило -- это сделать так, чтобы ее лицо не выразило то смятение, в котором пребывала душа. Поэтому людям вокруг она казалась гордой, а то и высокомерной, какая-то нянюшка даже зашептала своей соседке:
– Ишь какая! А до отца-то ей и дела нет!
Но Евдокия, стоявшая рядом, так шикнула на нее, что у той отпала охота болтать в храме.
Остаток ночи Звенислава проспала тяжелым сном наплакавшегося ребенка, и утром, проснувшись, не сразу и вспомнила, что за тяжесть лежит на сердце. Но постепенно, по мере того, как прояснялось сознание, и она вспоминала вчерашнее, и в груди заполоскался ужас. Она попыталась взять себя в руки: он никогда не приходил днем, до вечера у нее есть время. А ночью… утащит! Точно утащит!
Надо что-то делать! Бежать? Куда? Как? Да и глупо – ну будет она одна в степи, никого даже на помощь не позовешь. По-хорошему, надо все рассказать Евдокии, если кто и знает, что делать, так только она. Но как? Ну как, как же рассказать ей, это же она всегда учила Звениславу тому, насколько скромной должно быть девушке, а уж тем более княжне, как нельзя и глаз поднять на мужчину, не то что заговорить с ним. А она должна признаться, что уже три недели чуть не каждую ночь у нее в светелке мужчина! И ладно бы мужчина, а то вообще змей! И она не кричит, на помощь не зовет, даже убежать не пытается! Нет, ни за что не расскажу! – твердо решила Звенислава.
И, конечно же, не выдержала. Евдокия, заметив, что княжна сама не своя, отвечает невпопад, сама подошла к ней и стала утешать, думая, что это она по отцу и брату убивается.
– Ну, ну, все будет хорошо, он вернется…
И тут уж Звенислава разрыдалась и долго, не могла ничего сказать, но когда заговорила, и сквозь всхлипы, наконец, можно стало разобрать слова, у старой мамушки зашевелились на голове волосы. Ее лицо сморщилось, как от удара, когда она услышала о змее, но узнав, что своего он пока не добился, разгладилось. Она позвала отрока и велела растопить баню, а когда мальчишка убежал передать поручение, тихо спросила:
– Где кожа?
Звенислава долго рылась в необъятном сундуке с приданым, выкидывая из него платья, и еле нашла ее, сухую и ломкую, на дне. Евдокия, стараясь не касаться этой мерзости лишний раз, завернула кожу в тряпицу, взяла чистую сорочку из того же сундука и повела Звениславу в закопченную баню. Там она, закрыв дверь и прогнав пришедших помочь чернавок, наконец дала волю своему языку, и тут Звенислава услышала о себе все то, чего так боялась, и что Дурослава она, а не Звенислава, и что позор отцу и памяти матери, и что гулящая, и еще много слов, которых она и не слыхала раньше. Но брань Евдокии звучала как музыка – теперь княжна чувствовала себя в надежных руках, которые уберегут ее от любого зла, так что пусть ругает, сколько хочет, если только поможет. Когда одуревшая и красная от жара и ключевой воды Звенислава сидела, закутавшись в полотно, Евдокия кинула в низенькую глиняную печь змеиную кожу, и та вспыхнула синими и зелеными языками. Вслед за кожей полетела и рубашка, в которой змей Звениславу видел накануне, и та так задымила, что в бане стало не продохнуть, и княжне с мамкой пришлось сбежать. Но позже Евдокия вернулась и проследила, чтобы сгорел последний лоскут.
В тереме Евдокия еще раз умыла княжну святой водой, хранившейся с прошлого Крещения, и отправила в собор, где службы шли одна за другой – о князе молились, а еще больше молились о том, чтобы половцы не пришли в оставшийся без дружины город.
Только когда Звенислава скрылась в храме, Евдокия вернулась в терем, устало опустилась на лавку, и, обхватив голову руками беззвучно завыла. Не углядела! Обиделась, старая, ушла и бросила дитятко одну! А дитятко-то еще глупое! Что теперь будет? Как ее, дурочку-то спасти? Даже если обойдется, но узнают, позора не оберешься, замуж не возьмут! Если не обойдется?!
И даже священнику не расскажешь, он болтун у нас, разве только на исповеди? Так ведь некогда! Ладно, позову монашек, пусть псалмы всю ночь читают. А вот еще, самое главное…
Она вскочила, и собрала по дому все иголки, не пожалела свой ножик – расколотила рукоять и черенок всунула в трещину старой доски так, чтобы клинок торчал в оконном проеме как зуб. Позже Звенислава отыскала забытую бритву брата и привязала ее к оконнице, так, чтобы бритва не складывалась. Так они заполнили весь оконный проем ножами и иголками, и, закрыв оконницу и ставень, задвинули засов. В светелке две черницы тянули псалмы, лучины трещали и роняли искры в корыта с водой, и если войти, то казалось, что внутри зимняя ночь, хотя за ставнями только начинались теплые летние сумерки.
Звенислава слишком давно не высыпалась, но если раньше ей не хотелось спать, а только говорить и говорить со змеем, то теперь, в душной комнате, ее стало клонить в сон, а может, она просто устала бояться, и измученная душа тоже просила покоя. Она сидела на лавке вместе с Евдокией, а тут, как когда-то в детстве, опустилась, положив голову на колени своей старой мамке. И только тогда, заглянув ей в лицо, Звенислава увидела, что и она, так властно отчитывавшая, так уверенно распоряжавшаяся весь день, напугана не меньше ее самой. И вот тогда ей стало по-настоящему страшно.
Но все-таки усталость оказалась сильнее страха, и Звенислава задремала. Проснулась она от голоса, знакомого и в то же время нового, шипящего:
– Отделаться решила? Все равно моя будешь, не спрячешься!
Она вскочила, выдернутая из сна еще звучавшими словами, но вокруг все было тихо, засовы на двери и на окне не тронуты, монашки все так же бубнят псалмы у лучины, а Евдокия дремлет, прислонившись к стене. Никто ничего не слышал, и Звенислава решила, что ей почудилось.
Но наутро, дав черницам по резане и отослав их, Евдокия и Звенислава открыли ставень и увидели на ножах присохшие чешуйки, в свете восходящего солнца сверкнувшие синим и алым, и черную запекшуюся кровь.
***
А когда похолодало и пошли дожди, пришла весть, что отец бежал из плена, что он уже подъезжает к Путивлю и скоро будет дома. Гордый князь вернулся похудевшим, как будто даже стал ниже ростом, и на лице появились новые морщины. Он вернулся один, всего с двумя слугами и половцем Лавром, который и спас его из плена, – и брат Владимир, и дядя Всеволод Курский остались в плену, и неизвестно, не решит ли половецкий хан Кончак отомстить за бегство князю, убив его старшего сына и родного брата?
Страшно Звениславе показаться на глаза отцу. Страшно и стыдно. А куда денешься? Все уже собрались в просторной гриднице, и младшие сестры, и бояре, и отроки. Стоит Звенислава, глаза не поднимает, на полу сучки в досках считает. Загадала: если на одной доске будет семь сучков, глядишь и обойдется. Пока считала, оказалось, что можно было и не бояться: отец рассеянно погладил ее по голове и ни о чем не спросил. Только рассказал всем, что поначалу в плену половцы его не притесняли, и он ездил, где хотел и охотился, но после того, как Кончак вернулся из похода, он решил все-таки убить пленника, но среди половцев были те, кто князя предупредил. А еще один крещенный половец, Лавр, давно уже предлагал бежать, тут-то князь и решился – надарил своим сторожам всякого добра, они на радостях перепились кумысом, и пока они веселились, князь приподнял стену шатра и ушел. Прошел через все стойбище, и никто его не остановил, сел на приготовленного Лавром коня и спокойно ушел к Донцу.
Наутро отец поехал в Чернигов, к князю Ярославу, просить помощи, а оттуда сразу в Киев, где, говорят, ему обрадовался его отец, Великий князь Святослав, как воскресшему. Так и не узнал ничего о Звениславе, спасли угодники!
А следующей зимой пришла радость – вернулся из плена братец Владимир! Живой, здоровый, только выросший и возмужавший. Да еще и не один – привез из половецких степей молодую жену – дочь того самого хана, который держал его в плену, и маленького сына. Весь город сбежался посмотреть на молодого князя и половчанку, и долго еще обсуждали ее черные глаза и мужские порты. Но ее назавтра же окрестили, а на следующий день и обвенчали с Владимиром, и одели как прилично княгине.
Больше змей к Звениславе не приходил, но когда приехали сваты из далекого лесного Мурома, она сама рада была подальше уехать, авось не найдет проклятый змей, куда она подевалась, заблудится в заповедных лесах.
Княжна, кутаясь, в платок, сидела у окошка, за которым мела метель, такая, что и небо и земля, все сливалось в одно молочное месиво. Из-под окна поддувало, хотя щели были заткнуты соломенными жгутами, но она все не хотела прикрыть ставень, и ловила свет тусклого зимнего дня, пытаясь шить, чтобы скрыть волнение. Утром в светелку поднялся отец и сказал, что свадьба – дело решенное, так что можно собирать приданое. Будущим летом, после Петрова поста, все равно и он, и братец Владимир званы на свадьбу черниговского княжича с владимирской княжной, и туда же приедет и брат муромского князя, встретит и привезет ее, Звениславу, как свою будущую ятровь на свадьбу в Муром.
Вот так буднично и спокойно сказал, будто не надо будет через всю Русь ехать, не надо покидать отчий дом, младших сестер, все такое привычное и родное. И хотя Звенислава так хотела, чтобы все сладилось, чтобы сговорили ее за Муромского князя, мечтала уехать туда, где ее никто не знает, и никто не знает ее тайны, где все по-другому, но теперь ей стало обидно, что ее вот так отдают, словно вещь, пусть дорогую и ценную, но не такую уж нужную. Хорошо хоть еще не скоро ехать – снег еще и таять не собирается…
Вот бы Муромский князь оказался добрым... И не очень старым! Он, конечно, уже вдовец, но бывают и молодые вдовцы. Интересно, а в Муроме зимой холоднее? Это ж к полуночи… А муромцы уже все христиане или среди них еще есть язычники? Может, там до сих пор еще бывают соловьи-разбойники? А если уж ее все равно везут на свадьбу Ростислава Ярославича, так дадут ли хоть одним глазком глянуть на свадебный пир?
Но время утекло быстрее, чем думала Звенислава, отшумел весенний паводок, отцвели вишни, и по Десне поднялись ладьи из Чернигова – князь Ярослав вез сына на свадьбу. Два дня постояли в Новгороде, а потом присоединили еще пятнадцать ладей, куда взошли и сам отец, и брат Владимир с женой, и Звенислава, оплакав свое девичество и простившись с сестрами (и даст ли Бог еще свидеться?), села со своими девушками, занесли приданое в сундуках… И вот он уже скрылся за поворотом реки, родной Новгород Северский.
Звенислава впервые ехала так далеко от дома, и все ей было внове и в диковинку, впрочем, и заняться на ладье ей было особо нечем, разве что смотреть по сторонам. Половодье еще не везде сошло, и луга по берегам были залиты водой, и в ней отражалось весеннее небо, то хмурое, то веселое, синее, с быстро бегущими пушистыми облаками. Иногда ладьи оставляли позади купы дубов, стоящих по пояс в воде, как заколдованные великаны. Река петляла, но течение было довольно быстрым, раз Маренка-чернавка стояла на носу ладьи, и уронила за борт чарку, которой черпала воду, так ту и на корме не поймали. Гребцы сменялись каждый час – им приходилось грести против течения. Потому, если был попутный ветер, ставили паруса, но ветер был все больше встречный, северный, холодный. Словно не желала река отпускать Звениславу, кажется, брось грести – и мигом домой вернешься. Порой в излучинах река как будто уставала противиться князю, ветер и течение стихали. Солнце выглянуло и стало пригревать, напомнив, что уже лето. Но в ивняке, укрывшем берега, поджидали своего часа стаи комаров, которые набрасывались на людей, особенно не поздоровилось тем гребцам, кто решил скинуть рубаху, обманутый теплым солнцем, их блестящие потные спины комары облепили, а руки-то заняты веслом – не отмахнешься.
Там же, где вода уже сошла, луга цвели – среди зеленой травы синели острова шалфея, красными свечами стояла румянка (если будет цвести возле стоянки – не забыть послать Маренку накопать корней, румянец наводить). А однажды Звенислава проснулась на рассвете, и весь берег чуть не до окоема был покрыт красными маками – словно княжеским плащом.
Но среди степи все чаще стали встречаться островки леса, сперва редкие дубравы, потом стали попадаться березовые рощи, и к Дебрянску Десну обступил сплошной лес, плывешь как по дну глубокого оврага. А что тут удивляться? Дебри, они и есть дебри.
У Дебрянска простились с Десной, и дальше шли малыми реками, нередко выгружая ладьи, и перетаскивая их по волокам. Для такого большого княжеского поезда на волоках не хватало лошадей, но уж для Звениславы-то лошадь всегда находилась. Она не спеша ехала шагом, глядя на то, как мужики, впрягшись в лямки вместе с лошадьми тянут ладью, под киль которой подкладывают новые и новые катки – обрезки поленьев, за ладьей бегут мальчишки, поднимают катки, по которым ладья уже прошла, и забегают вперед, чтобы снова подложить их под киль. Это была опасная работа – чуть зазеваешься, или лошадь дернет – килем раздавит руку в кашу.
На одном из волоков ехала рядом с братом, так он сказал, что ей, пожалуй, стоит привыкать отзываться на крестильное имя – Елена, дескать, муромцы все старые имена позабросили давно. Странно, но Звенислава обрадовалась. Подумала, может, теперь змей не узнает о ней…
Tags: врата, древнерусская тоска
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments