Владимир Золотых (v_m_zolotyx) wrote,
Владимир Золотых
v_m_zolotyx

Глава 6. Продолжение

Глава 6. Начало http://v-m-zolotyx.livejournal.com/9410.html

Рассвело, но светлее от этого не стало. Хмурый день в середине грудня – еще один день, когда и вставать-то с постели не хочется. К тому же болит голова и тянет поясницу. Княгиня Елена поднялась бледная, с темными кругами под глазами. Велела сменить постель и подать самую старую рубаху и платье поплоше – чтоб не жалко было, если не отстирается потом. Как обидно! Она-то надеялась, что в этот раз уже не придется терпеть эти дни очищения, что она понесет сразу же, а к лету, глядишь, уже будет нянчить маленького князя… Почему все ее надежды идут прахом? Уже дело к Рождеству, и князь Павел посматривает на ее гибкий стан не с восхищением, а морщась. Нет, он, конечно, пока ничего не говорит, но ведь думает!
Дверь скрипнула, Маренка проскользнула в горницу, шепнув: «Князь идет!».
Легок на помине! Елена отдала скорей чернавке сосуд с греческими притираниями, и поспешно встала, чтоб поклониться супругу. Днем он был нечастым гостем в ее покоях, и в своей горнице она привыкла себя чувствовать спокойно и уверенно. Что ему понадобилось?
Павел, кивнул в ответ на поклон супруги и ее чернавок, заметил тревогу жены и усмехнулся по себя: словно не князь в горницу к княгине вошел, а тивун застал нерадивого отрока за пивом, а коней нечищеных.
Заговорил сразу о деле – о пире на Рождество.
– На Рождество? Значит, во Владимир не поедем? Говорят, Великий князь звал…
Разочарование так явно отобразилось на красивом лице княгини, что у Павла появилось на мгновенье желание согласиться на все, поехать в этот чертов Владимир, сидеть на этих пирах, ездить на дурацкие охоты с Всеволодом, смеяться его шуткам…
Нет, нет у него на это сил. Даже ради Елены. Да что там Елена! Можно, конечно, как этот нахлебник Ярослав Владимирович, с Всеволодом пить, поддакивать ему, а там, глядишь, посадит на какой стол, вон, Ярослав-то в Новгород снова собирается, хоть три года назад вече ему путь показало. Но ему, Павлу, не нужно это, у него своя отчина и дедина есть – может, кому Муром и скучен, а ему ничего другого не надо. И так он целыми днями занят. Оставьте все его в покое, наконец. Довольно с него и того пира, что он сам соберет для Мурома.
А вот Давыда хорошо бы послать – пусть возле Всеволода потрется, он вроде Великому князю понравился. Как знать, если Бог даст-таки сына, да он сможет вырасти, неплохо было б, чтобы Давыд на каком-нибудь хорошем столе сидел, а на Муром и не смотрел вовсе… Конечно, есть сын, нет ли, все равно Павлу по лествичному праву наследует младший брат, но если у Давыда стол будет выше, он на Муромский посадит братанича.
– Нет уж, милая Игоревна, не поедем, дома оно лучше. А во Владимире пусть Давыд отдувается – сидел столько лет за братней спиной, книжки с дьяком читал, пусть теперь делом займется.
И Павел завел речь о том, кого звать, и с кем за стол сажать, будто не замечая надутых губ и наполнившихся слезами глаз.
А молодой княгине (он удержался и не сказал: раз уж она не спешит подарить мужу наследника) стоит хотя бы свести знакомство с боярынями, не подружиться, так хоть научиться их по именам различать, а то в прошлый раз нехорошо с женой Домаслава Гордятича вышло, как бишь ее зовут? Затея? Забава?
Князь вышел, отправившись по крытому переходу в свои покои – по зиме все побыстрей пробегали неотапливаемые открытые галереи. На ходу он снова вздохнул о своей первой жене Славке. Она-то не путала боярынь, и во Владимир не просилась никогда. Как с ней было просто и тепло… Павел плотнее запахнул меховой плащ и прибавил шагу.
Маренка вернула княгине Елене притирания, так та со злости чуть не швырнула в бревенчатую стену драгоценный греческий поливной кувшинчик. Но остановилась – разобьешь, и что? Где в этом захолустном Муроме найдешь такой? И оливковое масло с соком лилий тоже на торгу не купишь, а нет лучше средства от морозов для нежных щек. Да и стена того не стоит, чтоб в нее чем-то кидаться, тут даже княжеский терем – деревянный, а не каменный, как у батюшки, или у князя Всеволода во Владимире… Вот если б поехали во Владимир, там бы можно всего греческого накупить, настоящий город, купцы со всего света есть…
И она горько разрыдалась, отчаянно жалея себя, такую красивую, такую несчастную, навсегда запертую в этом занесенном снегом медвежьем углу на границе с булгарами.
Павел лукавил сам с собой и знал это – лентяем Давыд не был, и в тот самый момент он выезжал с дальнего княжьего двора в трех днях пути от Мурома. По осени до распутицы оттуда не прислали положенного выхода, то есть зерна, льна и прочего, по размокшим дорогам добраться было невозможно, и охоты не было слать ладью, когда реки вот-вот станут, пришлось ждать. Зато теперь по санному пути по реке долетели с ветерком. Этот княжий двор помимо того, что сам был большим хозяйством, был к тому же погостом, то есть собирал положенное еще с десяти окрестных деревень, сперва люди свозили сюда и зерно, и мед, и меха, а уж отсюда отправлялись телеги – если дорога подсыхала – или ладьи в Муром. Укрепленный тын с башнями по углам, крепкие ворота – конечно от большого войска не поможет, но все же сохранить готовизну от охочих до чужого добра людей вполне можно, особенно если, стоя в карауле, не играть в кости – так Давыд местному огнищанину и сказал по приезде. На следующий день караульщики, те, что накануне проглядели появление князя у ворот, стояли неестественно прямо, иногда ёжась от прикосновения одежды к саднящей спине, и осматривали реку и дальний лес как следует. А у ворот уже собрались снаряженные сани с добром, кони выдыхали пар, возницы переругивались – их собрали наскоро, думали, князь Давыд хоть дня три-четыре побудет, поохотится. Его отец, старый князь Георгий, бывало, приедет по делу на день – и недели две поживет, отдохнет, а там уж и обратно в Муром.
Давыд еще с вечера велел готовить сани, хотя огнищанин и пытался устроить ему прием получше вчерашнего. Но Давыд запретил пировать, ведь пост на дворе! Да и из чьего готовить будут? Из княжьего небось…
Он не хотел задерживатся, лучше уж на Рождество во Владимире славить Христа в Божьей церкви, а не встречать праздник где-то на полпути. И хорошо если в какой-нибудь деревне, а то и вовсе у костра на речном льду.

Вечерело. Санный путь держался ближе к правому, пологому, берегу Клязмы – левому для Давыда, ведь он ехал против течения. Из снега, укрывшего берег, торчали султанчики пожухших трав, еще недавно блестевшие на солнце, а теперь черные на голубом снегу. Сейчас-то приятно было ехать верхом – вечер был тих, а вот третьего дня, когда в лицо летели острые иглы морозного снега, от ледяного ветра слезились глаза, вот тогда хорошо было б сидеть в санях, кутаясь в медвежью полсть. Но Якун вел верховых гридей, и Давыду не хотелось оказаться хуже – он не старый дед, чтоб на санях валяться. Да и подчеркивать разницу нет нужды – они оба знают, кто князь, но в глазах Якуна Давыду постоянно чудились насмешливые искры – дескать, знаем, кто Святослава повязал, а кому досталась слава. Впрочем, может, это Давыду только чудилось – слава всегда достается князьям, а честью Якун обижен не был – немало на долю муромцев выделил Всеволод, и щедрой рукой раздавал добро Павел. Но как бы то ни было, так за весь путь Давыд в сани не сел – в санях везли только припасы и подарки Великому князю.
Солнце уже ушло за лес, но вот за поворотом реки открылся высокий берег, увенчанный пятью куполами, темными в рдеющем небе. После, когда Давыд проехал мимо детинца к Волжским воротам, и повернулся лицом к восходу, он увидел, как золото куполов отражает зарю, а на кресте, летящем в зимней синеве, задержался последний чистый солнечный луч.
Он успел вовремя – в самый Сочельник.
Краткая исповедь, баня, и вот он, очистившись душой и телом, вместе с другими князьями, приехавшими во Владимир на пир, входит из темноты в яркий теплый храм Божий, а по городу перекликаются со звонниц колокола.
Когда после службы все вывалились на улицу, небо, вечером еще совсем ясное, затянуло, посыпался снежок. Метель на три дня занесла Владимир. Если б она началась на полдня раньше – не попал бы Давыд на Рождество. Подняли бы все сани стоймя, палили бы костры или просто грелись бы вместе с лошадьми... При одной мысли об этом слаще стал подогретый мед, теплее княжий терем с нагухо закрытыми ставнями, за которыми посвистывал ветер.
Великий князь встретил его ласково, посадил повыше, чем летом, да и теперь в теплой палате ему знакомы были почти все – и князь Ярослав Владимирович подмигнул, освобождая место рядом с собой, среди старшей дружины улыбнулся и поклонился, не вставая Александр Попович. Давыд почувствовал себя как дома – среди друзей, уселся, и только тогда заметил, что сидя по другую руку от Всеволода, подставляет чарку под струю вина князь Роман Глебович Рязанский, и спокойно, без тени приязни, прямо в лицо глядит, улыбаясь одними губами, старый знакомец – Святослав.
Под его холодным взглядом Давыду хотелось поежиться, но он сдержался, даже сумел улыбнуться в ответ. Да, он не ожидал увидеть здесь рязанских князей. А почему, собственно говоря? Княжеский пир на Рождество – не посиделки родичей и близких друзей, а сбор всех, кто ходит под рукой князя. И Роман с братьями целовал Всеволоду крест и обещался быть сыном – то есть во всем слушаться, и пока что Великий князь его обратно в Рязань не отпускал, но не держит же в порубе, вон, поит греческими винами, кормит гусем с яблоками, посадив за свой стол.
Пир на Рождество уступал в пышности летней свадьбе – гостей меньше. Но в чем-то он был даже торжественней. На столе горели не только свечи – даже две цареградские бронзовые масляных лампы, дававших ровный яркий свет. Нарядно одетая челядь выносила по порядку большие блюда с осетрами, с лебедями, которые после запекания были вновь покрыты перьями, За плечом у каждого сидящего стоял отрок, подливавший не пива – вина или ставленого меду.
Не зря раннюю юность Всеволод провел в Фессалониках, и ему случалось бывать в Царьграде при императорском дворе, в те годы утомительная роскошь сложного ромейского церемониала вызывала тоску, ни почесаться, ни слова сказать, ни даже поесть по человечески без всех этих ужимок. Но, по возвращения на Русь, ему стали казаться грубоватыми порядки даже при дворе брата Андрея, сажавшего на Киевский стол князей и прогонявшего их, если захочет. Поэтому сам став князем Суздальским и Владимирским, он старался, чтобы и блюда выносили по порядку, и чтобы музыканты и певчие хотя бы в начале пира пели благозвучные церковные песни, по крайней мере пока Лука блаженный, епископ Владимирский не удалится. А то детские как вжарят про уху и сваху, им лишь бы посмеяться, знают, что седенький Лука покраснеет, затрясет бородой, посохом застучит, а ничего им не сделает, даже на исповеди только мягко укорит, а к причастию все равно допустит. Дурни молодые!
Луку обижать Всеволод не даст, их связывает доверие с того времени, когда Лука еще даже не был игуменом, а он – молодой князь, только вернувшийся на Русь под руку брата, приехал в родовое гнездо Мономашичей – село Берестово под Киевом, и пришел к пожилому священнику-монаху в Воскресенский монастырь на исповедь. Тот был худ, со впалыми щеками, но в отличие от многих, истощавших плоть постами, суровым не был, добротой лучились глаза, и исповедником он оказался хорошим – дал один совет, которому Всеволод следовал до сих пор.
После, когда ему, теперь уже Великому князю, стали навязывать этого пройдоху, Николу Гречина в епископы, он вспомнил про Луку, который к тому времени был братией избран в настоятели и любим за добродетель и доброту. На его службах было не протолкнуться, в Берестово приходили из Киева, чтобы постоять на службе, небольшая монастырская церковь бывала битком. А Гречина тоже знали все, как он без сала протискивался туда, куда его и не звали, и, говорят, немало денег отвалил митрополиту за назначение. Конечно, пусть ростовская епархия от Царьграда далеко, зато далеко и до патриарха, а к тому же богата – место хлебное, и епископ для многочисленного церковного люда – священников, дьяконов, певчих, монахов да даже баб-просвирен, для всех них он царь, они ведь даже княжескому суду неподсудны – только епископскому. Но и князю, и людям не нужен был такой епископ-грек, который людей русских считает варварами, годными лишь на то, чтоб их обирать до нитки, бывали уже такие, плавали, знаем. Да и в дом Божий входя, хочешь видеть того, кто Богу служит и Святой Богородице, а не своему пузу да мошне. Вот Всеволод с согласия бояр и города послал к патриарху сказать, что не примет Николу. Брал с него больше положенного – пусть сам и думает, куда его ставить, а нам в Ростов и Владимир пришли лучше Луку блаженного. А чтоб послание доходчивей было, приложена к нему казна, сколько должно, чтоб поставить епископа и еще подарки сверх того. Знал выросший в Византии Всеволод, что если кто-то берет мзду, то его всегда перекупить можно, особенно если еще и пригрозить. Неявно, но вполне доходчиво.
После славословий Рождеству Христову епископ не сел, благословив князя и всех собравшихся, а продолжил говорить. Его надтреснутый старческий голос звучал глухо, и те, кто сидел близко, заметили на покрасневших веках без ресниц слезы. Лука рассказал, что осенью, как раз, когда князь ходил на Рязань, Ерусалим взяли безбожные агаряне, и больше молитв не возносят в Храме Гроба Господня. В зале зашумели, но епископ возвысил голос и даже стукнул посохом об пол:
– Во дни пророка Илии так же взошли иноплеменники на Ерусалим и пленили святыню завета Господня, а через сколько-то лет, как поведали нам книги церковные, возвратил Господь Святыню завета Своего в Иерусалим, и плясал и скакал пред Ковчегом царь Давыд, позабыв от радости о царском достоинстве.Так и это ныне попущено нам по грехам нашим тяжким, но хоть и принимаем ныне мы позор от безбожных тех агарян, но чаем Божией милости в будущем. Но милость Божия лишь на того изливается – голос Луки наполнился силой и докатился до краев длинного стола. А, может, отроки наконец умолкли.– Лишь на того изливается милость Божия, кто кается в грехах своих и исправляет пути свои!

Давыд представил, как это – в храме ходят чужие, не крестясь, сдирая серебро с икон... Как же такое допустил Бог? А потом вспомнил, как каменея лицом, рассказывал брат о походе Глеба Рязанского с сыновьями и зятьями на Владимирскую землю, и о том, как ограбили и изуродовали они дивно украшенную церковь в Боголюбово.
Украдкой взглянул муромский князь на Романа Рязанского. Думал, тот должен бы сейчас сквозь землю проваливаться, но нет. Те же руки, что тогда оскверняли храм Божий, теперь совершенно спокойно держали – одна чашу с вином, другая – несла ко рту лебяжье крылышко, а глаза были полны внимания к словам епископа.
Вот тогда Давыд понял, почему попускает беду Господь.

Глава 6 Окончание http://v-m-zolotyx.livejournal.com/9933.html
Tags: врата, древнерусская тоска
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments